Статья опубликована в №31 (250) от 17 августа-23 августа 2005
Культура

Отец Зинон: «Икона ничего не изображает, она являет…»

 Савва Ямщиков 17 августа 2005, 00:00

На земле Псковской у меня есть немало заповедных уголков, которые дороги и притягательны не одним историческим прошлым или древними художественно-архитектурными памятниками, но связаны с людьми, живущими и работающими здесь и помогающими мне быть не случайным проезжающим по Псковщине, а постоянно ощущать сопричастность к повседневной жизни любимого края и созиданию псковской культуры, существующей по сей день вопреки тлетворности и суете, заполонившим бескрайние российские просторы.

Сначала я находил здесь радушный приём и взаимопонимание в мастерских подвижников псковской реставрации Всеволода Смирнова и Михаила Семёнова, потом на многие годы получил счастливую благодать окормляться в Псково-Печерской обители, постоянно чувствуя отеческую заботу и внимание со стороны её незабвенного игумена Алипия. В соседней с монастырём деревне Тайлово расположен хутор талантливого живописца Николая Кормашова, уроженца древнего Мурома, народного художника Эстонии, почётного гражданина города Таллинна, вместе со мной получившего бесценные уроки у архимандрита Алипия.

Многие годы дарил мне своё внимание и гостеприимство хранитель Пушкиногорья Семён Степанович Гейченко, а сегодня я обрёл друга и единомышленника в лице продолжателя традиций великого музейщика Георгия Василевича, отдающего все свои силы сбережению памяти о «солнце русской поэзии». Благоговейно жду я каждой поездки в деревню Гверстонь, где обитает последние годы архимандрит Зинон, с которым познакомился двадцать лет назад.

Отец Зинон — один из современных иконописцев, и иконописец совершенно своеобычный, потому что он наследует истоки и основы раннехристианского искусства. Увидев впервые его иконы, я понял, какая интереснейшая страница открывается в истории Псково-Печерского монастыря, где он тогда работал. Увы, грустные предчувствия отца Зинона, высказанные во время тогдашних бесед, сбылись скоро. Иконы и фрески, создаваемые им для обители, вступили в зримое противоречие с пышным декором, бутафорией, искусственными ароматизированными цветами и оказались неуместными в таком соседстве.

Пребывание отца Зинона в Печерах было недолгим. Вскоре он, к радости многих, принял Спасо-Мирожский монастырь и с первых же шагов стал добиваться таких взаимоотношений церкви с учреждениями культуры, которые существовали в дореволюционной России, а ныне наблюдаются разве что в Третьяковской галерее, Новгородском и Ярославском музеях. Храм, где можно и молиться, и рассматривать шедевры старых мастеров, - вот о чём мечтают и музейные работники, и такие мудрые просвещённые священнослужители, как отец Зинон. Придя в Мирожский монастырь, он просил благословения, чтобы в главном соборе, украшенном фресками 12 века, службы проводились только в особых случаях, два раза в год. Для повседневных молений отреставрировал с помощниками Стефаниевскую надвратную церковь 17 века.

Монастырь при отце Зиноне поистине воскресал для новой жизни. К его святыням, наряду с богомольцами, потянулись историки, художники и люди, любящие русскую древность и памятники Псковской земли. Уникальными произведениями мастера, возрождающего традиции раннего христианства, заинтересовались в Европе, и там он стал знакомить со своим искусством молодых иконописцев, православных и католиков. Это нормально. Ведь в любом западном соборе вы встретите иконы православные.

К сожалению, дальнейшие события развивались вопреки здравомыслию. Человек, познания и культура которого широки, разнообразны и не совпадают с неким стереотипом, смущает, пугает тех, кому за этот стереотип положено отвечать. Пополз слушок, что к архимандриту Зинону приезжали итальянцы (католики!) и молились вместе с ним. Наместник монастыря высшим начальством был отстранён от службы. Но отец Зинон — человек стойкий, и хотя на Западе его встретили бы с распростёртыми объятиями, не уехал из России, а только ещё прочнее закрепился на Псковщине. В деревне Гверстонь вместе с монахами Петром и Павлом архимандрит возвёл скромную каменную церковь, повторяющую классические средневековые храмы. Рядом с ней стоит небольшая, светлая, просторная мастерская. Первое, что я увидел на рабочем столе, были репродукции фаюмских портретов, альбомы по искусству эллинизма. Неужели отец Зинон осваивает технику энкаустики? Оказалось, моя догадка верна.

«Но это же так трудно! Работать с горячим воском, наносить краски не кистью, а специальным инструментом — кавтерием...». «Зато как интересно», - и отец Зинон показал мне две иконы, выполненные в редчайшей для нашего времени технике, а потом и подарил написанный энкаустикой образ Предтечи.

Запрет на службы с архимандрита Зинона сняли, но он не стремится покинуть Гверстонь, считает, что здесь его место, его церковь

Испросив у батюшки разрешения, я, когда настало время молитвы, совершил её в здешнем храме. Он ещё не был завершён, но в алтарной преграде уже стоял высеченный в камне крест. Теперь я, приезжая в Гверстонь, постоянно читаю молитвы в уже достроенном храме. Чувство, возникающее во время молитвы в удивительной церкви, ни с чем не сравнимо. Как будто ты вернулся на двадцать веков назад и припадаешь к ничем не замутнённому роднику. В деятельности же отца Зинона я вижу продолжение традиций архимандрита Алипия, с которым для меня связаны самые светлые страницы истории не только Печерского монастыря, но и всей Земли Псковской.

Об иконописном послушании монаха Зинона немало рассказано и написано. Пожалуй, самым серьёзным проникновением в суть иконного делания отца Зинона стало предисловие к его книге «Беседы иконописца», составленное известным учёным Сергеем Аверинцевым. Скупой на похвалы знаток христианской философии и искусства, он назвал свой очерк «Ревнитель достоинства иконы». Приведу небольшие выдержки из этого предисловия.

«И наше время знает прекрасных православных праведников, находящих нужные слова для самых глубин души человека, - вспомним хотя бы Владыку Антония Сурожского. И нынче не вовсе иссякли источники словесной традиции. И всё же из всех видов свидетельства Православия в наши дни едва ли не сильнее и убедительнее звучит по всему миру, во всех христианских землях с их многоразличными традициями, безмолвная, но такая красноречивая проповедь православной Иконы. Видно, недаром традиция церковного календаря дарует многозначительное имя «Торжество Православия» тому годовому празднику, который связан с воспоминанием о победе православных ревнителей Иконы над иконоборцами...

Икона — «умозрение в красках», она и впрямь проповедует мудрость Православия; и притом делает это таким образом, что через неё Православие предстает как позитивное утверждение своей духовной истины, мирно и твёрдо предлагаемой всем народам земли. Православие имеет, что сказать! И в этом отношении именно о. Зинон, со своим поистине огненным отношением к проблеме примирения христиан, навлекающий на себя этим немалые укоризны, - неуступный проповедник православной истины. Такое его служение осуществляется через послушание канону иконописания; но важно, что перед нами не механическое послушание, что оно всегда направлено на духовную суть...

Вот я всматриваюсь в черты писанного о. Зиноном Нерукотворного Образа: тут ведь всё дело в том, что контраст между остро страдальческими чертами Лика (именно по пути на Голгофу запечатлевшегося на плате!) и световой славой обрамляющего этот Лик нимба, тот самый контраст в словах Христа из Евангелия от Иоанна, не только не смягчён, не приглушён — напротив, именно он становится темой иконы, входит в самое сердце того, кто на икону смотрит. Прошу прощения за то, что повторюсь: перед нами такое Православие, которому есть что сказать!

Отец Зинон — не просто практик и теоретик иконописания, он может быть назван ревнителем достоинства Иконы, в котором с нерастраченной силой выступает то расположение духа, которое было ощутимо в «богословах Иконы» первого призыва. Это подделать невозможно».

Савва Ямщиков: Отец Зинон, общаясь с Вами много лет, я убедился не только в Вашем изначальном призвании на поприще иконописания, но и в поистине энциклопедических знаниях Ваших в области богословия, истории, художественной культуры, а также многогранном опыте и профессиональном мастерстве. Хотелось бы расспросить о бесконечном множестве проблем, связанных с искусством иконописи, но, учитывая форматные рамки беседы, ограничусь лишь самым главным. Что является смыслом иконы?

Отец Зинон: Икона ничего не изображает, она являет. Она есть явление Царства Христова, явление преображенной, обоженной твари, того самого преображенного человечества, которое в своем лице явил Христос. Поэтому изначальными иконами Церкви были иконы Спасителя, сошедшего с небес и вочеловечившегося для нашего искупления, и Его Матери. Позже стали писать апостолов, мучеников, которые тоже явили в себе образ Христа. Качество иконы определяется тем, насколько она близка к Первообразу, насколько она соответствует той духовной реальности, о которой свидетельствует.

О смысле являемого иконой хорошо сказано у Леонида Успенского: «Икона есть образ человека, в котором реально пребывают попаляющая страсти и все освящающая благодать духа Святого. Поэтому плоть его изображается существенно иной, чем обычная тленная плоть человека. Преображенный благодатью образ святого, запечатленный на иконе, — есть самое подобие Бога, образ богооткровения, откровение и познание скрытого».

Замечательный богослов Владимир Николаевич Лосский, хоть и не был иконописцем (однако был знаком с иконописцем иноком Григорием Кругом и Леонидом Успенским), очень верно назвал икону «началом созерцания лицом к лицу». В будущем веке верные узрят Бога лицом к лицу, икона — уже начало этого созерцания.

Князь Евгений Трубецкой говорит, что не мы смотрим на икону — икона смотрит на нас. К иконе надо относиться как к высочайшей особе: было бы дерзостью заговорить с нею первым, нужно стоять и терпеливо ждать, когда она соизволит заговорить с нами.

Икона рождается из живого опыта Неба, из Литургии, поэтому иконописание всегда рассматривалось как церковное служение, как Литургия. К иконописцам предъявлялись очень высокие нравственные требования, такие же, как к клирикам.

Икона есть свидетельство Церкви о Боговоплощении, о том, что Бог вошел в мир, воплотился, соединился с человеком настолько, что теперь каждый может вырасти в меру Бога и обращаться к Нему как к Отцу.

Иконописец, следовательно — свидетель. И его иконы будут убедительны для тех, кто им предстоит, в той мере, в какой сам он приобщился к миру, о котором должен поведать. Так человек, который к Церкви не принадлежит, может ли свидетельствовать о Боге? Чтобы свидетельствовать Евангельскую Истину, нужно самому быть к ней приобщенным, нужно жить только ею, тогда эта проповедь посредством образа и цвета — святые отцы ставили икону наравне с проповедью — будет приносить плоды в других сердцах.

Церковь проповедует одновременно и словом, и образом, поэтому икону и называют учителем. Упомянутый выше князь Трубецкой дал прекрасное определение русской иконе — «умозрение в красках».

Икона — это воплощенная молитва. Она создается в молитве и ради молитвы, движущей силой которой является любовь к Богу, стремление к Нему как к совершенной Красоте. Поэтому икона вне Церкви в подлинном смысле существовать не может. Как одна из форм проповеди Евангелия, как свидетельство Церкви о Боговоплощении, она есть составная часть богослужения — как и церковное пение, архитектура, обряд.

Но сейчас, можно сказать, икона не занимает в богослужении подобающего ей места, и отношение к ней не такое, каким должно быть. Икона стала просто иллюстрацией к празднуемому событию, поэтому и не важно, какова ее форма, и потому у нас всякое изображение, даже фотографическое, почитается как икона. На икону давно перестали смотреть как на богословие в красках, даже не подозревают, что она может искажать вероучение так же, как и слово; вместо того, чтобы свидетельствовать об Истине, она может лжесвидетельствовать

С. Я.: Отец Зинон, как бы ВЫ могли определить основу своего отношения к искусству иконописания?

О. 3.: Икона должна быть написана натуральными красками и только на прочном материале — обычно на доске, но не на бумаге, стекле или каком-нибудь хрупком веществе.

Л. А. Успенский в одной из своих статей о красках в иконе, опубликованной некогда в одном из номеров Журнала Московской Патриархии, очень просто и убедительно объясняет, почему цветная фотография не может быть применена в церковном обиходе: она только имитирует цвет, тогда как собственного цвета не имеет. Потому употреблять цветные фотографии в качестве икон не следует. Икона должна свидетельствовать об истине, а мы вводим элемент лжи туда, где ее не может быть.

Патриарх Алексий I просил не приносить в храм бумажные цветы, потому что в них нет правды. Еще гораздо раньше митрополит Московский Филарет (Дроздов) говорил, что поддельные камни и поддельные металлы нельзя употреблять в церковном обиходе не потому, что они малоценны, а потому что заключают в себе ложь. Всякие механические способы воспроизведения икон Церковью не одобряются. Но, очевидно, теперь обстоятельства заставляют... Это принимает иногда чрезвычайно уродливые формы, и в наших иконных лавках продаются такие иконы, которые не имеют права на существование. Та продукция, которую выпускают мастерские Патриархии, далеко не всегда соответствует требованиям, предъявляемым Церковью к своему искусству. Это очень тревожный симптом.

По сути, икона — это постижение духа, а у нас в храмах люди молятся перед чем угодно, храмы заполнены иконами самыми неожиданными и чуждыми. Многие иконы и даже целые иконостасы написаны так, что мешают молитве. Но всякий человек должен молиться благодаря иконе, благодаря пению, а не вопреки им.

Часто церковные люди считают, что древняя икона, древнее пение — это для специалистов, даже, может быть, светских, а в Церкви они ни к чему. Более того, и среди монахов, которые должны быть профессиональными хранителями наследия, можно услышать такое мнение.

Когда я просил, чтобы открыли роспись алтарной преграды в Успенском соборе Псково-Печерского монастыря, созданную еще при преподобном Корнилии в ХVI веке, которая сохранилась довольно хорошо, служки ни за что не соглашались, говорили: «Старушки не поймут».

То же самое и с древними знаменными распевами. Сейчас музыканты стали ценить их и исполнять, а раньше они считались варварской музыкой. Те, кто был воспитан на итальянских образцах, не понимали и не принимали их. Сегодня церковные люди тоже часто не понимают этих распевов. Тут, наверное, типично русская черта, о которой еще протопоп Аввакум писал: «Как у нас что положено, так вовеки и лежи!» К чему привыкли, того никак не сдвинуть.

Многим, очевидно, известна икона «Спас Ярое око» (она находится в Успенском соборе, в Кремле, в иконостасе над правым клиросом). Так вот, некоторые верующие считают ее страшной: посмотришь, мол, и молиться не захочется. Подобное восприятие показывает, насколько мы удалились от подлинного понимания православной иконы.

Причина еще в том, что все лучшие образцы церковного искусства находятся в музеях, по причине всем известных исторических обстоятельств, и верующие их почти не видят. Очень важно вернуть иконы Церкви. Но для этого, конечно, нужно сначала иметь гарантии, что они будут там храниться в должных условиях. Я думаю, что очень древние иконы уже не могут находиться в храме — должны быть особые помещения для их хранения, и только в праздники они могут выноситься для богослужения, для молитвы.

Несколько слов об освящении икон. Очень часто, видя вновь написанную икону и желая к ней приложиться, спрашивают: а она освящена? По такому чину, который содержится в наших требниках, в старину иконы не освящались. Впервые он встречается только в большом требнике Петра Могилы. Ни в одном требнике Московской дониконовской печати такого чина нет. Называется он чином благословения, а не освящения и должен рассматриваться как одобрение Церковью данного образа, но не как некий сакраментальный акт. (Ведь никому не придет в голову, купив новое Евангелие, перед началом чтения освящать его.) На иконе ставили надпись, после чего она считалась освященной. В ней почитается не вещество, а изображенное лицо. Надпись необходима, как раньше выражались, для того чтобы утвердился дух молящегося, то есть, чтоб молящийся точно знал, к кому обращается, потому что иконография многих святых сходна. Например, если не будет подписана икона преподобного Кирилла Белозерского, его можно будет принять и за преподобного Сергия или еще за кого-нибудь из древних преподобных.

Иконописание — церковное служение, а не творчество в том смысле, как его понимают светские художники. Рождаясь из Литургии, икона является ее продолжением, и живет она только в богослужении, равно как церковное пение, облачение, архитектура. Стараясь как можно глубже проникнуть в тайны иконописи, нужно рассматривать лучшие образцы, и только тогда, после приобщения к достигнутому до тебя, и самому можно что-то привнести. Всякий иконописец во все времена непременно вносил личный духовный опыт в свое творчество. Но существуют церковные иконографические каноны, переступать которые никакой иконописец не имел ни власти, ни потребности. Иконописный канон только дисциплинирует творца. Иконописец не допускает никаких самочинии, своеволии, так как в области веры есть истины, не подлежащие изменению. Поэтому следует постоянно, отсекая свои представления, стремиться к опыту Церкви.

До ХVI века иконы списывались, но не копировались: если взять списки, например, с икон Владимирской Богоматери или святого Николая, самого почитаемого на Руси святого, — двух одинаковых икон вы не найдете. Эта традиция на Руси была прервана. Стали писать иконы ремесленно, по переводам, снимать кальки, использовать другие примитивные методы. Например, старообрядческие иконы в точности вроде бы повторяют старинные, но отличаются от них, как мумия от живого человека, в них нет главного — жизни. Отсеченная ветвь засыхает.

Если ко мне приходит кто-то из светских художников и изъявляет желание писать иконы, я говорю, что прежде надо «убить» в себе художника. В древней Церкви, если кто-то из актеров (в данном случае это обобщенный образ) приходил к епископу, желая стать христианином, первое, что от него требовалось, чтобы он оставил свое искусство, — это вещи несовместимые...

Святитель Игнатий Брянчанинов предостерегал от опасности поддаться мечтательности, воображению, которые могут творить образы, кажущиеся живым и привлекательными, а на самом деле все это будет лишь «беспорядочным ощущением неочищенного от страстей сердца». Художник перестает различать идолов и Бога, привыкает к маскам, перевоплощениям, теряет собственное лицо, творит во славу демонов. Так что, повторяю, быть христианином и оставаться «актером» невозможно. Любое творчество требует полной отдачи, нельзя допускать в себе никакой раздвоенности. В самом деле, нельзя смотреть одним глазом в землю, а другим — в небо! Нельзя служить двум господам, учит Христос.

Есть старое церковнославянское слово, теперь уже забытое, — «иконник». Это человек, который создает произведения в рамках церковного канона и своим в них ничего не считает, — никто из иконописцев своих икон не подписывал, потому что искусство Церкви — соборное. Иконник, иконописец — только исполнитель. Самое опасное — подмена предания самовыражением. Современные художники, как правило, неглубоко знают христианство, а если бы знали и были людьми добросовестными, сами отказались бы расписывать храмы.

Сейчас у многих людей, даже искусствоведов, восприятие иконы неверное. В древней Церкви, в лучшие времена христианства, восприятие красоты и искусства было цельным, они не разделяли икону на произведение искусства и принадлежность культа, потому что вне Церкви красоты не знали. С тех пор как церковная жизнь стала обмирщаться и подлинная икона оказалась в совершенном забвении вплоть до конца ХIХ века — многие стали искать красоту вне Церкви, в светском искусстве.

С. Я.: Отец Зинон, в основу человеческого бытия по воле Божией изначально заложена внутренняя и внешняя красота. Естественно, что и настоящая икона не может быть создана, если творец не чувствует красоту и не может воплотить её в своём создании. Что для Вас значит понятие «красота иконы»?

О. З.: Бог есть совершенная Красота. Красота в этом мире еще не царствует, хотя она вошла в него с пришествием Сына Божия, с Его вочеловечением. Она проходит за Христом путь своего развития. Красота распинается в мире, и потому она есть Красота крестная.

Вечная жизнь будет на этой же земле, но преображенной, обновленной духом Божиим, без греха — в созерцании Красоты, в предстоянии Богу, в общении с Ним. Вне Церкви достичь этого невозможно: двух истин не бывает.

Есть свод аскетических правил, называемый «добротолюбие». Что понимать под добротолюбием? Я спрашивал у старых монахов, и даже они отвечали по-разному: любовь к добродетели, к добру, доброделание. «Доброта» — слово славянское и означает Красоту как одно из имен Бога. Значит, любовь к красоте есть любовь к Богу, духовное делание, очищение себя, приготовление к тому, чтобы быть храмом Божиим, храмом Святого духа — это искусство из искусств, наука из наук. Красота Бога — это, прежде всего красота духовная, совершенная Любовь, об этом свидетельствуют писания святых отцов. Выражаясь современным языком, Бог шел на риск, создавал человека. В каком-то вечном плане ему были известны судьбы мира, как, конечно, и судьба каждого человека, однако, весь смысл в том, что Бог — совершенная любовь; создавая человека, веря в него, Он понимал, что потребуется искупительная жертва Христа.

«Красота спасет мир» — сказано у Достоевского, потому что сам человек спасти мир не может. Красота — понятие отвлеченное: одному нравится одно, другому — другое. Но Достоевский, я думаю, имел в виду красоту как одно из имен Божиих или как богоподобие. Бог еще именуется Художником, ведь одним из видов аскетического делания является созерцание видимого творения. Если этот мир, даже пораженный и испорченный грехом человеческим, так прекрасен, так органичен, то как же должен быть прекрасен Творец этого мира!

В широком смысле слова художником быть обязан каждый христианин. Дар творчества выделяет человека из всех живых существ, ставит его даже выше ангела.

Сейчас многие образованные люди, не нашедшие Истины и Красоты на перепутьях мира, приходят в Церковь и ищут в Ней эту Красоту. Они очень тонко чувствуют всякую фальшь, всякое безобразное уродство, особенно художники и музыканты. И, если они увидят в храме безобразные росписи, услышат вместо простого уставного поддельное концертное пение, — никто не убедит их в том, что христиане — свидетели Небесной Красоты. Многих может оттолкнуть недолжное поведение священника во время богослужения, неприличная сану манера держаться, его неопрятная одежда, даже нечищеная обувь. У нас во всем принято ориентироваться на бабушек; примут они или нет. Я уверен, что Красота ни одну бабушку от храма не оттолкнет, а по нашему нерадению души колеблющиеся и хрупкие могут уйти из храма навсегда.

В наше время, говоря о церковном возрождении, необходимо, в первую очередь, заботиться о том, чтобы Церковь постоянно являла ту Красоту, которой Она обладает в полноте, — в этом миссия Церкви в мире.

Л. А. Успенский в книге «Богословие иконы Православной Церкви» верно заметил, «что если в период иконоборчества Церковь боролась за икону, то в наше время икона борется за Церковь».

Обилие всевозможной информации в современном мире захлестнуло человека, оно вызвало безразличное, легкомысленное отношение к слову, как устному, так и печатному. Поэтому самым мощным, самым убедительным сегодня становится голос иконы.

Слову теперь мало кто доверяет, и безгласная проповедь может принести больше плодов. Образ жизни священнослужителя, каждого христианина, иконы, церковное пение, архитектура храма должны нести на себе печать Небесной Красоты.

Говоря о безгласной проповеди, не могу не вспомнить об архимандрите Серафиме (Тяпочкине). Я познакомился с отцом Серафимом еще до поступления в монастырь. Потом, уже будучи монахом, я к нему ездил в течение семи лет. Я почти ни о чем его не спрашивал, а только наблюдал за ним. Это был человек совершенно удивительный! Я никогда не слышал, ни разу, чтобы он кого-нибудь осудил или о ком-нибудь пренебрежительно отозвался, хотя он видел всяких людей и много претерпел в жизни. К нему приезжали самые разные люди, а он относился ко всем с одинаковой любовью.

Апостол Павел говорит, что для чистого все чисто, а если человек видит в других какие-то пороки, это обличает и его собственную нечистоту.

Отец Серафим в лагере пробыл четырнадцать лет, в самых суровых условиях. Его осудили на десять лет, а когда срок истек, его вызвал начальник лагеря и спросил: «Ну, что ты намерен делать?» — «Я, — ответил он, — священник и намерен служить». — «Ну, если служить, тогда еще посиди». И еще прибавил. И только в пятьдесят пятом, после смерти Сталина, он был освобожден. Многих эти лагеря сломали, выстояли только люди духовно крепкие, у которых вера была подлинной. Они не озлобились, а в том страшном окружении очень легко было озлобиться.

Вот, вспоминая об отце Серафиме, я и говорю, что лучшая форма проповеди в наше время — это жизнь человека, воплотившего в себе идеал Евангелия.

Савва ЯМЩИКОВ.

Данную статью можно обсудить в нашем Facebook или Вконтакте.

У вас есть возможность направить в редакцию отзыв на этот материал.
Просмотров:  7315
Оценок:  7
Средний балл:  8.7